Мемуары туркул. Добровольческая армия

Туркул Антон Васильевич (1892-1957) - генерал-майор.Родился в г. Бендеры в дворянской семье. В 1909 окончил Одесскую Ришельевскую гимназию. Действительную военную службу проходил в качестве унтер-офицера. Первую мировую войну начал вольноопределяющимся 75-го пехотного Севастопольского полка. Заслужил два солдатских Георгиевских креста и был произведен в офицеры. Штабс-капитан - в конце войны. Награжден 5-ю орденами, в т. ч. орденом св. Георгия 4 степени и Георгиевским оружием. В чине штабс-капитана командовал ударным штурмовым батальоном, эмблемой которого было изображение черепа со скрещенными костями как знак презрения к смерти.После большевистского переворота Туркул в составе добровольческого отряда полковника М. Г. Дроздовского совершил 1200-километровый поход от румынского города Яссы до Новочеркасска. Гражданскую войну закончил начальником Дроздовской стрелковой дивизии в чине генерал-майора. Был награжден вновь учрежденным белым орденом св. Николая Чудотворца, который получили только 338 человек.

В 1919 году - командир 1-го и 2-го офицерского генерала Дроздовского полка в Добровольческой армии и во ВСЮР. В Русской армии генерала Врангеля произведен в генерал-майоры и назначен начальником Дроздовской дивизии. После эвакуации Крыма назначен генералом Врангелем командиром сводного Дроздовского полка.В 1933 его люди готовили покушение на выдворенного из СССР Л. Троцкого-Бронштейна, не удавшееся из-за противодействия советской агентуры.Желая «сплотить всех тех, кто в тяжелой эмигрантской ночи... не оторвался от своего отечества и народа, кто... сражался и стоял в боевом огне за Отечество, был белым воином России и таковым воином остался», Туркул 28 июня 1936 образовал на базе Дроздовского объединения военно-политическую организацию Русский Национальный союз участников войны(РНСУВ) с центром в Париже. В скором времени отделы РНСУВ возникли в Албании, Аргентине,Бельгии,Греции,Китае,Уругвае,Чехословакии,Югославии и др. странах. Организация издавала газету «Сигнал» и журналы «Военный журналист» и «Всегда за Россию» (последние слова также помещались и на нагрудном членском знаке туркуловцев).Девиз РНСУВ был: «Бог - Нация - Социальная справедливость». В программных документах Союза говорилось: «Демократические измышления и подражания “европейским образцам” русских либералов есть жалкая пародия на державный ход русской истории, есть гримаса истории, заболевание нации.Несомненно, возрождение Российской Империи возможно лишь через возрождение ее исторического, национального стержня - монархии.Если Российская Империя будет, то она будет только монархической."

В апреле 1938 года Туркул, капитан Ларионов и несколько правых русских эмигрантов решением прокоммунистического французского правительства М. Блюма были высланы как «нежелательные лица» в Германию.Генерал Туркул проживал сначала в Берлине, а после подписания советско-германского пакта в авг. 1939 переехал в Рим.Накануне второй мировой войны он писал: «Всякий удар по Коминтерну на территории СССР вызовет неизбежно взрыв противокоммунистических сил внутри страны. Нашим долгом будет присоединиться к этим силам. Мы будем добиваться тогда, чтобы где-нибудь, хоть на маленьком клочке русской земли, поднялось все же Русское трехцветное знамя» («Сигнал», 1939, № 48).
Поэтому Туркул со своими сторонниками присоединился к Русской освободительной армии, а в 1945 году он сформировал добровольческую Казачью бригаду, планируя развернуть ее в отдельный корпус.В 1945 А. В. Туркул - начальник управления формирования частей РОА и командир добровольческой бригады в Австрии. После 1945 г. в Германии,председатель Комитета русских невозвращенцев.После войны сотрудничал в журналах «Доброволец» и «Часовой».Скончался 20 августа 1957 года в Мюнхене. Похоронен 14 сентября 1957 года на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа под Парижем.

Антон Васильевич Туркул родился в 1892 году в Тирасполе в семье русского служащего. Закончил реальное училище и служил по гражданскому ведомству. В 1910 г. добровольно вступил на военную службу рядовым на правах вольноопределяющегося II разряда в 56-й пехотный Житомирский Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича пехотный полк, квартировавший в Тирасполе. В январе 1913 г. Туркул был уволен в запас в чине младшего унтер-офицера. С началом I мировой войны он прошел ускоренный военно-училищный курс и прапорщиком был выпущен в 75-й пехотный Севастопольский полк. К концу войны Туркул был трижды ранен, произведен в штабс-капитаны, награжден Георгиевским оружием, Орденом Святого Георгия 4-й степени и другими боевыми орденами.

После февральской революции Туркул стал организатором и командиром ударного батальона своей дивизии. В условиях разложения армии, фронт держался исключительно на так называемых "частях смертников". После октябрьского переворота и роспуска ударных частей Антон Васильевич с группой своих боевых товарищей записался в отряд генерального штаба полковника Михаила Гордеевича Дроздовского. По окончании похода Яссы-Дон, в Новочеркасске он принял под свое командование офицерскую роту. С января 1919 г. Туркул командовал 1-м батальоном 2-го офицерского генерала Дроздовского полка. 24 октября 1919 г. в чине полковника он принял командование 1-м офицерским стрелковым полком Дроздовской дивизии

7 апреля 1920 г. за успешную десантную операцию Перекоп - Хорлы приказом главнокомандующего Русской армией генерал-лейтенанта барона Петра Николаевича Врангеля Туркул был произведен в чин генерал-майора. В самом конце борьбы на Юге России, 6 августа 1920 года генерал Туркул в боях в Северной Таврии принял командование Дроздовской стрелковой дивизией у Генерального штаба генерал-лейтенанта Келлера. Под умелым командованием генерала Туркула Дроздовская дивизия с честью дралась до самой эвакуации в ноябре 1920 г. В конце октября Дроздовская дивизия сыграла решающую роль в контрнаступлении стратегического резерва Русской армии под Юшунью, обеспечив успешную эвакуацию армии и беженцев и понеся при этом наименьшие потери

Вот что писал генерал в своих воспоминаниях о последних боях дроздовцев на Русской земле: "Цепи красных, сшибаясь, накатывая друг на друга, отхлынули под нашей атакой, когда мы, белогвардейцы, в нашем последнем бою, как и в первом, винтовки на ремне, с погасшими папиросами в зубах, молча шли во весь рост на пулеметы. Дроздовский полк в последней атаке под Перекопом опрокинул красных, взял до полутора тысяч пленных. На фронте, кроме жестоко потрепанной бригады Кубанской дивизии, не было конницы, чтобы поддержать атаку. Под перекрестным огнем, расстреливаемый со всех сторон, 1-й Дроздовский полк должен был отойти. Около семисот убитых и раненых было вынесено из огня. В тот же день был получен приказ об общей эвакуации, и Дроздовская дивизия, страшно поредевшая, но твердая, двинулась в Севастополь.

Конец. Это был конец, не только белых. Это был конец России. Белые были отбором российской нации и стали жертвой за Россию. Борьба окончилась нашим распятием. "Господи, Господи, за что Ты оставил меня?" - может быть, молилась тогда с нами в смертной тьме вся распятая РОССИЯ."

В эмиграции ген. Туркул занимался активной деятельностью, стремился продолжить борьбу с большевизмом. В годы Гражданской войны он потерял трех братьев. Один из них, служивший под его началом, был зверски умучен большевиками, взявшими его в плен и обнаружившими в кармане шинели новенькие малиновые офицерские погоны с вензелем "Д".

После крымской эвакуации и знаменитого "Галлиополийского сидения", генерал Туркул перебрался в Болгарию, а в начале 30-х годов переехал во Францию. В эмиграции генерал возглавлял Дроздовские части, входившие в Русский Обще-Воинский Союз. Однако аполитичность РОВСа, совершенно не соответствовавшая сложившейся ситуации, спорный подбор кадров, а также заметный спад деятельности побудили Туркула в 1936 году создать Русский Национальный Союз Участников Войны (РНСУВ). РНСУВ всецело стоял на монархической платформе. "Наш идеал - Православное Царство-Империя" - говорилось в изданиях Союза. "Наш идеал - фашистская монархия" - известный клич ген. Туркула. Девиз РНСУВа - "Бог, Отечество, Социальная справедливость". Печатным органом Союза стала газета "Сигнал", выходившая 2 раза в месяц с 1937 по 1940 год. После того, как в апреле 1938 года постановлением правительства Л.Блюма генерал был включен в список "нежелательных лиц" и без объяснения причин выслан из Франции, он обосновался в Германии.

Во время II мировой войны Антон Васильевич командовал отдельной казачьей бригадой (примерная численность 5200 человек), которая боролась против интернационального большевизма; в самом конце войны она вошла в состав Вооруженных Сил Комитета Освобождения Народов России (ВС КОНР). После войны, в Германии, Туркул провел несколько месяцев в тюрьме по доносу оккупационным властям.

Генерал Туркул в 1948 г. написал воспоминания о Гражданской войне - "Дроздовцы в огне" (другое название "За Святую Русь"). Данное произведение признано одной из наиболее эмоциональных, живых книг, повествующих о Гражданской войне: "Им, этим грядущим белым бойцам, и посвящена моя книга. В образах их предшественников, павших белых солдат, души которых продолжают жить в их душах, да почерпнут они тот порыв и ту жертвенность, что помогут им довести до конца дело борьбы за освобождение России".

В 1950 году в Мюнхене под руководством генерала был образован Комитет Объединенных Власовцев (КОВ), который издавал журнал "Доброволец" - орган внутренней связи кадров РОА. КОВ объединял небольшую, но наиболее здоровую, в идеологическом отношении, часть власовцев.

Генерал Антон Васильевич Туркул умер 19 августа 1957 года в Мюнхене. Он был похоронен в предместье Парижа на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа рядом с памятником "Генералу Дроздовскому и Дроздовцам".

Баклажки Дроздовской дивизии

Солдатики-баклажки,война игра не в шашки,

Винтовки не указки и смерть не педагог,

Пришла пора сумятицы,гражданской межусобицы

И вы оставив маменьку ногой шагнули в строй.

Мальчишки из гимназии.что в жизни повидали той?

За шалости не винные по заду хворостиною...

А тут в атаку ринулись и развалился строй.

Безусые,невинные,но взглядами орлинными

Искали тех,кто сгинули,кто вел вас за собой.

Под Харьковом,в Ростове ли,легли не пролив крови вы,

За Русь в грязи погрязшую,за веру в мрак упавшую

И жизнью заплатившие нелегкий долг чужой!

А.В. Туркул. Баклажки

Известно, что плечом к плечу с офицером и студентом ходили в атаки в наших цепях гимназисты, реалисты, кадеты -дети Добровольческой армии. В строю вместе шли в огонь офицеры, студенты, солдаты из пленных красноармейцев и дети-добровольцы.

Мальчики-добровольцы, о ком я пытаюсь рассказать, может быть, самое нежное, прекрасное и горестное, что есть в образе Белой армии. К таким добровольцам я всегда присматривался с чувством жалости и немого стыда. Никого не было жаль так, как их, и было стыдно за всех взрослых, что такие мальчуганы обречены вместе с нами на кровопролитие и страдание. Кромешная Россия бросила в огонь и детей. Это было как жертвоприношение.

Подростки, дети русской интеллигенции, поголовно всюду отзывались на наш призыв. Я помню, как, например, в Мариуполе к нам в строй пришли почти полностью все старшие классы местных гимназий и училищ. Они убегали к нам от матерей и отцов. Они уходили за нами, когда мы оставляли города. Кадеты пробирались к нам со всей России. Русское юношество без сомнения отдало Белой армии всю свою любовь, и сама Добровольческая армия есть прекрасный образ русской юности, восставшей за Россию. Мальчуганы умудрялись протискиваться к нам через все фронты. Они добирались до кубанских степей из Москвы, Петербурга, Киева, Иркутска, Варшавы. Сколько раз приходилось опрашивать таких побродяжек, загорелых оборвышей в пыльных, стоптанных башмаках, исхудавших белозубых мальчишек. Они все желали поступить добровольцами, называли своих родных, город, гимназию или корпус, где учились. - А сколько тебе лет? - Восемнадцать, - выпаливает пришедший, хотя сам, что называется, от горшка три вершка. Только головой покачаешь. Мальчуган, видя, что ему не верят, утрет обезьяньей лапкой грязный пот со щеки, перемнется с ноги на ногу: - Семнадцать, господин полковник. - Не ври, не ври. Так доходило до четырнадцати. Все кадеты, как сговорившись, объявляли, что им по семнадцати. - Но почему же ты такой маленький? - спросишь иной раз такого орла. - А нас рослых в семье нет. Мы все такие малорослые. Конечно, в строю приходилось быть суровым. Но с какой нестерпимой жалостью посмотришь иногда на солдатенка во все четырнадцать лет, который стоит за что-нибудь под винтовкой - сушит штык, как у нас говорилось. Или как внезапно падало сердце, когда заметишь в огне, в самой жаре, побледневшее ребяческое лицо с расширенными глазами. Кажется, ни одна потеря так не била по душе, как неведомый убитый мальчик, раскинувший руки в пыльной траве. Далеко откатилась малиновая дроздовская фуражка, легла пропотевшим донышком вверх. Мальчуганы были как наши младшие братья. Часто они и были младшими в наших семьях. Но строй есть строй. Я вспоминаю, как наш полк подходил боевым строем к селу Торговому. С хутора Капустина, что правее железной дороги, загремела стрельба. Четвертая донская сотня 2-го конного офицерского полка, шедшая впереди, бросилась на хутор в атаку. Внезапно навстречу донцам поднялось огромное облако пыли. По-видимому, встречной атакой понеслись красные. Когда серая мгла слегка рассеялась, мы увидели, что в пыли скачут на нас причудливые горбатые тени. Это от стрельбы и огня бежали с хутора верблюды. Долговязую верблюжью силу мы переловили. Четвертая сотня ворвалась на хутор. Красных выбили. К Капустину подтянулся весь полк. Быстрая река мчалась за хутором. За ней залегли красные. 9-я рота полковника Двигубского кинулась атаковать деревянный пешеходный мост. Красные из-за реки атаку отбили. Рота залегла у моста под пулеметным огнем. Стонали раненые, воздух сухо гремел от огня. Весь полк лег цепями вдоль речного берега. Бой разгорался. День был сверкающий, жаркий. Люди в цепях задыхались от духоты. Моя 2-я рота была в резерве. У нас, на счастье, была прохлада и тень: мы стояли под стеной огромного кирпичного сарая. В сарай 1-я батарея вкатила полевое орудие, в стене пробили брешь, и наша пушка открыла по красным пулеметам беглый огонь. Красные пушку заметили, сосредоточили огонь на сарае. Все артиллеристы и начальник орудия полковник Протасович были переранены, на их удачу легко. Этот поединок длился долго; сарай гудел, сотрясался. Но от каменной стены шла такая приятная прохлада, что моя рота, уставшая после ночного марша, отдыхала и в этом грохоте. Кто спал стоя, прислонясь к стене, кто сидел на корточках с винтовкой между колен. Вот когда я по-настоящему понял поговорку «и пушками не разбудишь». Я тоже дремал, поеживаясь, правда, от близкого пушечного грома. Внезапно послышался резкий окрик командира полковника Жебрака: - Капитан Туркул! Я вскочил на ноги. - Или вы не видите, что едет главнокомандующий? Пыльный Жебрак стоял передо мной, вытирая платком усы и брови. Моя рота с лязгом поднималась на ноги и строилась вдоль сарая. У многих со сна были довольно растерянные лица. Я посмотрел в блещущее поле. К нам с тыла, поднимая тонкую пыль, скачет на сером коне генерал Деникин со штабом под желто-черным георгиевским значком. Значок трепещет на солнце над головами конвойцев куском расплавленного золота. - Немедленно в атаку, вброд! - крикнул мне Жебрак. Никто из нас не знал, есть ли брод и какая глубина, но я проворно вынул из кармана бумажник, портсигар, часы, умял все в фуражку, чтобы не промокло, и скомандовал: - Рота, за мной! Червонный значок блистал все ближе. Каждому казалось, что седой главнокомандующий смотрит только на него. Я бросился с берега, за мной, выбивая шумные каскады воды, вся рота. Я ухнул неудачно, сразу попал в яму, ушел под воду с головой. Вынырнул, отфыркиваясь. Какое ослепительное солнечное дрожание, как звучно гогочут над водой пулеметы красных. Я пустился вплавь. Рядом со мной, чихая, как пудель, плыл с пулеметом Льюиса поручик Димитраш. Рыжеватая мокрая голова Мелентия блистала на солнце. Я почувствовал под ногами вязкое дно. Три взвода в моей роте были офицерские, а четвертый мальчишеский. Все воины четвертого взвода были, собственно говоря, подростками-мальчуганами. Мы их прозвали баклажками, что то же, что фляга, необходимая принадлежность солдатской боевой амуниции. Но в самой баклажке, мирно и весело побрякивающей у солдатского пояса, ничего боевого нет. Удалые баклажки кинулись с нами в реку, но тут же все поголовно ушли под воду. Ребятам четвертого взвода, пускавшим пузыри, по правде сказать, приходилось все время помогать, попросту вытаскивая их из воды, как мокрых щенят. Вода была до подмышек. Одни наши мокрые головы да вытянутые руки со сверкающими винтовками были видны над водой. Под бешеным огнем мы переправились через реку. Мокрые, сипло дыша, выбрались на берег, и надо было видеть, как наши мальчуганы, только что наглотавшиеся воды я песку, с удалым «ура» кинулись в атаку на красные цепи, залегшие у берега, на дома, откуда дробно стучали пулеметы. Красные отхлынули. Мы взяли хутор. Потерь у нас было немного, но все тяжелые: было восемь раненных в воде в головы и в руки. Река, которая было замутилась и покраснела от крови, мчалась снова со свежим шумом. 9-я рота, едва мы перешли реку, пошла лобовой атакой на мост. Мост взят. А впрочем, генералом Деникиным уже описана в его записках вся эта удалая атака. После боя на зеленом лугу полуголые, смеясь, выкручивая и выжимая рубахи и подштанники, как радовались все мы и как были счастливы, что нашу атаку наблюдал сам главнокомандующий. Мы слегка посмеивались над нашими баклажками. - Не будь баклажек, - говорили в роте, - куда там перейти реку. Спасибо четвертому взводу, помог: всю воду из реки выхлебал... Баклажки не обижались. Вспоминаю, какие еще пополнения приходили к нам на походе. Одни мальчуганы. Помню, под Бахмутом, у станции Ямы, с эшелоном 1-го батальона пришло до сотни добровольцев. Я уже командовал тогда батальоном и задержал его наступление только для того, чтобы их принять. Смотрю, а из вагонов посыпались как горох самые желторотые молокососы, прямо сказать, птенцы. Высыпались они из вагонов, построились. Звонкие голоса школьников. Я подошел к ним. Стоят хорошо, но какие у всех детские лица! Я не знаю, как и приветствовать таких бравых бойцов. - Стрелять вы умеете? - Так точно, умеем, - звонко и весело ответило все пополнение. Мне очень не хотелось принимать их в батальон - сущие дети. Я послал их на обучение. Двое суток гоняли мальчуганов с ружейными приемами, но что делать с ними дальше, я не знал. Не хотелось разбивать их по ротам, не хотелось вести детей с собой в бой. Они узнали, вернее, почуяли, что я не хочу их принимать. Они ходили за мной, что называется, по пятам, упрашивали меня, шумели, как галки, все божились, что умеют стрелять и наступать. Мы все были тогда очень молоды, но была невыносима эта жалость к детству, брошенному в боевой огонь, чтобы быть в нем истерзанным и сожженным. Не я, так кто-нибудь другой все же должен был взять их с собой. Со стесненным сердцем я приказал разбить их по ротам, а через час под огнем пулеметов и красного бронепоезда мы наступали на станцию Ямы, и я слушал звонкие голоса моих удалых мальчуганов. Ямы мы взяли. Только один из нас был убит. Это был мальчик из нового пополнения. Я забыл его имя. Над полем горела вечерняя заря. Только что пролетел дождь, был необыкновенно безмятежен и чист светящийся воздух. В долгой луже на полевой дороге отражалось желтое небо. Над травой дымила роса. Тот мальчик в скатанной солдатской шинели, на которой были капли дождя, лежал в колее на дороге. Почему-то он мне очень запомнился. Были полуоткрыты его застывшие глаза, как будто он смотрел на желтое небо. У него на груди нашли помятый серебряный крестик и клеенчатую черную тетрадь, гимназическую общую тетрадь, мокрую от крови. Это было нечто вроде дневника, вернее, переписанные по гимназическому и кадетскому обычаю стихи, чаще всего Пушкина и Лермонтова... Я сложил крестом на груди совершенно детские руки, холодные и в каплях дождя. Тогда, как и теперь, мы все почитали русский народ великим, великодушным, смелым и справедливым. Но какая же справедливость и какое великодушие в том, что вот русский мальчик убит русской же пулей и лежит на колее, в поле? И убит он за то, что хотел защитить свободу и душу русского народа, величие, справедливость, достоинство России. Сколько сотен тысяч взрослых, больших, должны были бы пойти в огонь за свое отечество, за свой народ, за самих себя вместо того мальчугана. Тогда ребенок не ходил бы с нами в атаки. Но сотни тысяч взрослых, здоровых, больших людей не отозвались, не тронулись, не пошли. Они пресмыкались по тылам, страшась только за свою в те времена еще упитанную человеческую шкуру. А русский мальчуган пошел в огонь за всех. Он чуял, что у нас правда и честь, что с нами русская святыня. Вся будущая Россия пришла к нам, потому что именно они, добровольцы - эти школьники, гимназисты, кадеты, реалисты - должны были стать творящей Россией, следующей за нами. Вся будущая Россия защищалась под нашими знаменами; она поняла, что советские насильники готовят ей смертельный удар. Бедняки-офицеры, романтические штабс-капитаны и поручики, и эти мальчики-добровольцы, хотел бы я знать, каких таких «помещиков и фабрикантов» они защищали? Они защищали Россию, свободного человека в России и человеческое русское будущее. Потому-то честная русская юность, все русское будущее - все было с нами. И ведь это совершенная правда: мальчуганы повсюду, мальчуганы везде. Я помню, как в том же бою под Торговой мы захватили у красных вагоны и железнодорожные площадки. У нас бронепоездов тогда еще не было. И вот в Торговой наши доблестные артиллеристы и пулеметчики устроили свой скоропалительный и отчаянный бронепоезд. Простую железнодорожную платформу загородили мешками с землей и леском и за это прикрытие вкатили пушку и несколько пулеметов. Получился насыпной окоп на колесах. Эту товарную площадку прицепили к самому обыкновенному паровозу, не прикрытому броней, и необычайный бронепоезд двинулся в бой. Каждый день он дерзко кидался в атаки на бронепоезда красных и заставлял их уходить одной своей удалью. Но после каждого боя мы хоронили его бойцов. Тяжелой ценой добывал он победы. В бою под Песчанокопской на него навалилось несколько бронепоездов красных. Они всегда наваливались на нас числом, всегда подавляли нас массой, человеческой икрой. Наш бронепоезд не умолкая отстреливался из своего легкого полевого орудия. Разметало все его мешки с песком, разворотило железную площадку - он все отбивался. Им командовал капитан Ковалевский. От прямых попаданий бронепоезд загорелся. И только тогда он стал отходить. Он шел на нас как громадный столб багрового дыма, но его пушка все еще гремела. Капитан Ковалевский и большинство команды были убиты, остальные переранены. Горящий бронепоезд подходил к нам. На развороченной железной площадке, среди обваленных и обгоревших мешков с землей, острых пробоин, тел в тлеющих шинелях, среди крови и гари, стояли почерневшие от дыма мальчики-пулеметчики и безумно кричали «ура». Доблестных убитых мы похоронили с боевыми почестями. А на другой день новая команда уже шла на эту отчаянную площадку, которую у нас почему-то прозвали «украинская хата»; шли беззаботно и весело, даже с песнями. И все они были юноши, мальчики по шестнадцати, семнадцати лет. Гимназист Иванов, ушедший в Дроздовский поход, или кадет Григорьев - запишет ли кто и когда хотя бы только некоторые из тысяч всех этих детских имен? Я вспоминаю гимназиста Садовича, пошедшего с нами из самых Ясс. Был ему шестнадцатый год. Быстроногий, белозубый, чернявый, с родинкой на щеке, что называется шибздик. Как-то странно подумать, что теперь он стал настоящим мужчиной, с усищами. В бою под Песчанокопской прислали ко мне этого шибздика от взвода для связи. В Песчанокопскую мы вошли после короткого, но упорного боя. Моя вторая рота получила приказание занять станцию. Мы подошли к ней в темноте. Я отправил фельдфебеля штабс-капитана Лебедева со второй полуротой осмотреть станцию и пути. Тогда-то Садович и попросил у меня разрешения тоже посмотреть, что делается на станции. Я разрешил, но посоветовал ему быть осторожным. Полурота шла по путям. Садович метнулся к станции. Стояла глубокая тишина. Станция, по-видимому, была оставлена красными. Я приказал ввести туда всю роту, а сам пошел вперед. Шаги глухо раздавались в пустых станционных залах. Я вышел на перрон. Там маячил один подслеповатый керосиновый фонарь. Кругом налегла черная ночь. Вдруг мне показалось, будто какая-то тень промелькнула в желтоватом круге света; в потемках послышался шум, глухая возня, подавленный крик: - Господин капитан, госпо... Я увидел, как трое больших напали на четвертого, маленького, и узнал, вернее, почувствовал, в маленьком нашего шибздика. Я побежал туда с маузером в руке. Садовича душили. Выстрелами я уложил двоих. Третий нырнул в темноту, но Садович уже очнулся и кинулся за ним. Глухо топоча, они пронеслись мимо меня в потемках. Я слушал их быстрое дыхание. Садович нагнал третьего и с разбега заколол его штыком. Эти трое были красной засадой, оставленной на станции. Здоровые, с бритыми головами, в кожаных куртках, вероятнее всего, красноармейские чекисты. Я и теперь не могу понять, почему они сразу не прикололи маленького Садовича, а навалились на него втроем душить. То, как матерые советские каты ночью, при свете станционного ночника, навалились душить мальчугана, часто кажется мне и сегодня олицетворением всей советчины. Павлик, мой двоюродный брат, красивый, рослый мальчик, кадет Одесского корпуса, тоже был баклажкой. Когда я ушел с Дроздовским, он был у своей матери, но знал, что я либо в Румынии, либо пробираюсь с отрядом по русскому югу на Ростов и Новочеркасск. И вот ночью, после переправы через Буг, к нашей заставе подошел юный оборванец. Он называл себя моим двоюродным братом, но у него был такой товарищеский вид, что офицеры ему не поверили и привели ко мне. За то время, как я его не видел, он могуче, по-мальчишески внезапно, вырос. Он стал выше меня, но голос у него смешно ломался. Павлик ушел из дому за мной, в отряд. Он много блуждал и нагнал меня только на Буге. С моей ротой он пошел в поход. В Новочеркасске мне приказано было выделить взвод для формирования 4-й роты. Павлик пошел в 4-ю роту. Он потемнел от загара, как все, стал строгим и внимательным. Он мужал на моих глазах. В бою под Белой Глиной Павлик был ранен в плечо, в ногу и тяжело в руку. Руку свело; она не разгибалась, стала сохнуть. Светловолосый, веселый мальчуган оказался инвалидом в восемнадцать лет. Но он честно служил и с одной рукой. Едва отлежавшись в лазарете, он прибыл ко мне в полк. Не буду скрывать, что мне было жаль исхудавшего мальчика с высохшей рукой, и я отправил его как следует отдохнуть в отпуск, в Одессу. Там была тогда моя мать. Павлик весело рассказывал мне потом, как мать, которой пришлось жить в Одессе под большевиками, читала в советских сводках о белогвардейце Туркуле с его «белобандитскими бандами», которых, по-видимому, порядком страшились товарищи. Мать тогда и думать не могла, что этот страшный белогвардеец Туркул был ее сыном, по-домашнему Тосей, молодым и, в общем, скромным штабс-капитаном. Когда Павлик открыл моей матери тайну, что белый Туркул есть именно я, мать долго не хотела этому верить. Такой грозной фигурой малевали, честили и прославляли меня советские сводки, что даже родная мать меня не признала. Павлик, вернувшийся из Одессы, был без руки не годен к солдатскому строю, и я зачислил его в мой штаб. Тогда же по секрету от Павлика я представил его к производству в офицерский чин. В одном бою, уже после нашего отступления, я со своим штабом попал под жестокий обстрел. Мы стояли на холме. Красные крыли сильно. Кругом взметывало столбы земли и пыли. Я зачем-то обернулся назад и увидел, как у холма легли в жесткую траву солдаты связи, а с ними, прижавшись лицом к земле, лег и мой Павлик. Он точно почувствовал мой взгляд, поднял голову, сразу встал на ноги и вытянулся. А сам начал краснеть, краснеть, и слезы выступили у него из глаз. Вечером, устроившись на ночлег, я отдыхал в хате на походной койке; вдруг слышу легкий стук в дверь и голос: - Господин полковник, разрешите войти? - Войдите. Вошел Павлик; встал у дверей по-солдатски, молчит. - Тебе, Павлик, что? Он как-то встряхнулся и уже вовсе не по-солдатски, а застенчиво, по-домашнему, сказал: - Тося, даю тебе честное слово, я никогда больше не лягу в огне. - Полно, Павлик, что ты... Бедный мальчик! Я стал его, как умел, успокаивать, но только отпуск в хозяйственную часть, на кутью к моей матери, тете Соне, как он называл ее, убедил, кажется, Павлика, что мы с ним такие же верные друзья и удалые солдаты, как и раньше. 23 декабря 1919 года ранним утром Павлик уехал к своей тете Соне на кутью. Я проснулся в утренних потемках, слышал его осторожный юный голос и легкий скрип его шагов по крепкому снегу. В то студеное мглистое утро с Павликом на тачанках отправились в отпуск несколько офицеров. К ним по дороге присоединились две беженки из Ростова, интеллигентные дамы. Их имен я не знаю. Все они беззаботно тащились по снегу и мерзлым лужам к хозяйственной части. По дороге, на встречном хуторе, устроили привал. Конюхи распрягли коней и повели на водопой. Тогда-то и налетели на них красные партизаны. Одни конюхи успели вскочить На лошадей и ускакать. К вечеру обмерзшие, окутанные паром, примчались они ко мне в Кулешовку и растерянно рассказали, как напала толпа партизан, как они слышали стрельбу, крики, стоны, но не знают, что с нашими стало. Ночью, в жестокий мороз, с командой пеших разведчиков и двумя ротами первого батальона я на санях помчался на тот хутор. Меня лихорадило от необычной тревоги. На рассвете я был у хутора и захватил с удара почти всю толпу этих красных партизан. Они перебрались в наш тыл по льду замерзшего Азовского моря, может быть, верст за сорок от Мариуполя или Таганрога. Нападение было так внезапно, что никто не успел взяться за оружие. Наши офицеры, женщины и Павлик были запытаны самыми зверскими пытками, оглумлены всеми глумлениями и еще живыми пущены под лед. Хозяйка дома, у которой остановился Павлик, рассказала мне, что «того солдатика, молоденького, статного да сухоруконького, партизаны обыскали и в кармане шинели нашли новенькие малиновые погоны. Тогда стали его пытать». Кто-нибудь из штабных писарей, зная, что я уже подал рапорт о производстве Павлика в офицеры, желая сделать Павлику приятное, сунул ему на дорогу в карман шинели малиновые погоны подпоручика, Подо льдом никого не нашли. Много лет я молчал о мученической смерти Павлика, и долго мать не знала, что с сыном. Всем матерям, отдавшим своих сыновей огню, хотел бы я сказать, что их сыновья принесли в огонь святыню духа, что во всей чистоте юности легли они за Россию. Их жертву видит Бог. Я хотел бы сказать матерям, что их сыновья, солдаты без малого в шестнадцать лет, с нежными впадинами на затылках, с мальчишескими тощими плечами, с детскими шеями, повязанными в поход домашними платками, стали священными жертвами за Россию. Молодая Россия вся вошла с нами в огонь. Необычайна, светла и прекрасна была в огне эта юная Россия. Такой никогда и не было, как та, под боевыми знаменами, с детьми-добровольцами, пронесшаяся в атаках и крови сияющим видением. Та Россия, просиявшая в огне, еще будет. Для всего русского будущего та Россия, бедняков-офицеров и воинов-мальчуганов, еще станет русской святыней.

К 30-й годовщине Белой борьбы я решил переиздать свои заметки. Не без колебаний предпринимаю я это.

Тридцать лет отделяют нас от той поры, когда мы взялись за оружие, чтобы бороться с захлестывавшей тогда Россию большевистской волной. На нашу долю выпала горечь и честь быть первыми, начавшими эту борьбу. Мы начали ее, когда многим еще не ясны были контуры того всепоглощающего рабства и погашения духа, которые безбожное, материалистическое коммунистическое учение несло с собою не только России, но и всему миру.

Три года длилась эта борьба, ведшаяся с нечеловеческим напряжением и стоившая неисчислимых жертв. В свое время она создала ров между ведшими ее сторонами, между «нами» и «ими». Под «ними» я разумею не коммунистическую власть, еще и теперь продолжающую править над порабощенными народами России – этот ров непреодолим, и никакое время не в состоянии его заполнить. Под «ними» я разумею тех, кто, одурманенный и обманутый этой властью, пошел за нею в годы борьбы и дал ей победу той стойкостью и той жертвенностью, что всегда были свойственны русскому солдату.

«Им» эта победа не принесла ничего. Страшной ценой заплатил народ за свою поддержку советской власти. Вся история России после 1920 года, т. е. после окончания Белой борьбы, – это цепь непрерывных усилий народа в восстаниях, заговорах или путем пассивного сопротивления сбросить поработившую его власть. Эта борьба обошлась ему дороже самых кровопролитных войн.

Советская власть сама позаботилась засыпать ров между «нами» и «ими»; многие из наших бывших противников, участников борьбы на красной стороне, уничтожены красной же рукой; многие, как и мы, тоже очутились в изгнании. И не старый ров между «нами» и «ими» хотел я углублять своими воспоминаниями; нам, бывшим белым и бывшим красным, ныне просто русским, нужно единство для еще предстоящей нам общей борьбы с коммунизмом.

Помимо того, над старыми местами боев «белых» и «красных» прошел кровавый вал Второй мировой войны. Новая русская кровь пролилась на тех же полях, где спят в ожидании Вечного Судьи бывшие враги, белые и красные. В грандиозном размахе событий последней войны бледнеют бои войны Гражданской, протекавшей на ином уровне техники. Некоторые читатели могут спросить, может ли им быть интересно описание боев позапрошлой войны. Но мои воспоминания и не преследуют этой цели.

Цель этой книги – воскресить истинный образ рядовых белых бойцов, безвестных русских офицеров и солдат, и дать почувствовать ту правду и то дыхание жизни, что воодушевляли их в борьбе за Россию. Два поколения русских людей выросли после окончания Белой борьбы; в течение тридцати лет советская пропаганда сознательно извращала их представление о людях и делах «белой» стороны – мои воспоминания помогут им получить более объективное представление.

Нет сомнений – последние сроки приблизились: предстоит «последний и решительный бой» за освобождение России. Да будут в предстоящей нам борьбе образы наших соратников, павших в первых боях с большевизмом, тем примером духа, который воодушевит нас на самоотверженное и бескорыстное служение Родине.

Настоящая книга не является историей Дроздовской стрелковой дивизии, пронесшей свои знамена в огне более чем шестисот пятидесяти боев Гражданской войны и пролившей жертвенную кровь своих 15 000 убитых и 35 000 раненых бойцов.

Историю я тогда не имел времени писать. Боевые документы и дневники умещались у меня в одной сумке. Ее я потерял в огне. Все архивы тоже погибли. Зимой 1933 года я начал рассказывать писателю И. С. Лукашу, также участнику Белого движения, все то, что живо запечатлелось у меня в памяти о славной Дроздовской дивизии. Это были не воспоминания, а впечатления о боевом огне, живые для меня навсегда.

Затем я стал получать заметки, боевые дневники, записки и документы от своих бывших соратников. После обработки все это собрано в книгу о дроздовцах. Я горячо благодарен за эту помощь всем соратникам и моему неутомимому сотруднику, ныне покойному, Ивану Созонтовичу Лукашу.

«Дроздовцы в огне» не воспоминания и не история – это живая книга о живых, боевая правда о том, какими были в огне, какими должны быть и неминуемо будут русские белые солдаты.

Книгу я посвящаю русской молодежи.

А. ТУРКУЛ

Апрель 1948 г.

Наша заря

…Я вбегаю по ступенькам деревянной лестницы к нам в юнкерскую, на верхний этаж нашего тираспольского дома, смотрю: а через спинку кресла перекинут френч моего брата Николая с белым офицерским Георгием. Николай, сибирский стрелок, приехал с фронта раньше меня, и я не знал ни о его третьем ранении, ни об ордене Святого Георгия. В третий раз Николай был ранен тяжело, в грудь.

Я приехал с фронта тоже после третьего ранения: на большой войне я был ранен в руку, в ногу и в плечо. Мы были рады нечаянной и недолгой встрече: врачи настояли на отъезде брата в Ялту – простреленная грудь грозила чахоткой. Это было в конце 1916 года. Вскоре я снова уехал на фронт. И вот на фронте застиг меня 1917 год.

Я представляю себя самого тогдашнего, штабс-капитана 75-го пехотного Севастопольского полка, молодого офицера, который был потрясен национальным бедствием революции, как и тысячи других среди военной русской молодежи.

Моя жизнь и судьба неотделимы от судьбы русской армии, захваченной национальной катастрофой, и в том, что я буду рассказывать, хотел бы я только восстановить те армейские дела, в которых я имел честь участвовать, и тех армейских людей, с кем я имел честь стоять в огне заодно.

В разгар 1917 года, когда замитинговал и наш полк, я стал в нашей дивизии формировать ударный батальон.

Надо сказать, что почти с начала войны у меня служил ординарцем ефрейтор Курицын, любопытный солдат. Ему было лет под сорок. Рыжеватый, с нафабренными усами, он был горький пьяница и веселый человек. Звали его Иваном Филимоновичем. До войны он был кровельщиком, во Владимирской губернии у него остались жена и четверо ребят. Курицын очень привязался ко мне.

В 1917 году я отправил его в отпуск и в армейском развале забыл о моем Санчо Панса. И вот внезапно он явился ко мне, но в каком виде: оборванец, в ветоши, в синяках и без сапог.

– Ты что же, – сказал я ему, – ну не образина ли ты, братец. Обмундирование и то пропил…

– Никак нет, не пропил. Меня товарищи раздели.

И Курицын поведал мне, как он приехал из отпуска в наш полк, а меня в полку нет, и комитетчики злобятся, что я отбираю ударников. Иван Филимонович не пожелал оставаться в развалившемся полку и подал докладную по команде, чтобы его из полка отправили ко мне.

Тут и начались испытания ефрейтора Курицына. Комитетчики всячески его оскорбляли, «холуем» бранили, что «ряшку в денщиках нажрал», доходило и до затрещин, а потом на митинге проголосовали отобрать от него все обмундирование, сапоги, казенные подштанники, даже портянки, а выдать самую ветошь. Потому-то Иван Филимонович и явился ко мне чуть ли не нагишом.

Он стоит передо мной, а мне вспоминаются Карпаты, ночь, снег. В ночной атаке на Карпатах я был ранен в ногу. Атаку отбили, наши отошли. Я остался лежать в глубоком снегу, не мог подняться, кость нестерпимо мозжила; я горел и глотал снег. Помню сухие содрогания пулеметного огня, и как надо мной в морозной мгле роились звезды.

Иван Филимонович тогда подобрался ко мне и поволок меня под мышки по снегу. Я невольно застонал. Он прошептал мне сердито, чтобы я молчал. Так он вынес меня из огня. Сам он был ранен в грудь; на груди шинель его была черной от крови и клубилась паром.

Я вспоминаю его на Карпатах, так же как и другого ефрейтора, Горячего, рядового Розума и рядового Засунько и тысячи тысяч других русских солдат, верных присяге и долгу, спящих теперь вповалку в братских могилах до трубы архангела.

Заканчивая сборник, считаю своим долгом посвятить несколько строк памяти последнего начальника Дроздовской дивизии — генерала Антона Васильевича Туркула, имя которого неразрывно связано со славой дивизии.

В приказе генерала Лампе по РОВС-у за № 6 от 21 августа 1957 года было сделано печальное сообщение:

«В ночь с 19 на 20 августа в Мюнхене, после тяжелой болезни и мучительной операции скончался генерал-майор Антон Васильевич Туркул.

Преждевременно ушел из белых рядов кавалер Ордена Св. Великомученника и Победоносца Георгия и Георгиевского оружия Российской Императорской армии и доблестный начальник Дроздовской дивизии Добровольческой и Русской армий на Южном фронте гражданской войны за освобождение России.

Горестно сожмутся при этой тяжкой вести сердца белых добровольцев, соратников почившего, и всех русских людей, знавших о покойном и его героической службе Великой России.

Тяжело переживут эту потерю близкие генералу Туркулу Дроздовцы, на долю которых выпадает почетная обязанность сохранить его прах и принести его с собой на возрожденную Родину, когда это волею Божией совершится. Вечная память!»

Я не ошибусь, если добавлю к этому, что высокие качества А. В. Туркула создали его боевую славу, которая окружала покойного всегда и всюду, независимо от того был ли он младшим офицером, капитаном, полковником, генералом — начальником Дроздовской дивизии. И эта боевая слова была более чем заслужена им.

Генерал Харжевский, в статье посвященной памяти генерала Туркула, написал так:

«Мне, соприкасавшемуся с ним с самого начала вооруженной борьбы с большевиками и до конца ее, вспоминается многое, которое никогда не забывается. Перед началом похода Дроздовцев — капитан Туркул — фельдфебель славной 2-й Офицерской роты Отряда генерала Дроздовского. Он прибыл в отряд с уже совершенно укрепившимися убеждениями, что с большевиками возможна только вооруженная борьба. Он явился в Отряд, будучи на фронте Великой войны командиром ударного батальона, с «доказательствами» того, что война — это та стихия, в которой проявляются полностью его дарования на пути выполнения долга перед Родиной. Все ордена, доступные офицеру в его чине, включая Орден Св. Георгия и Георгиевское Оружие — свидетельствовали ярко, что на фронте Великой войны он не бездействовал и что уже оттуда он принес и свое боевое счастье, и умение, и свой порыв, который, однако, проявлялся тогда, когда это нужно, и всегда обеспечивал успех. Казавшиеся другим очень рискованные операции, в его руках, с учетом психологического и других моментов, велись с необыкновенной уверенностью, передававшейся и его подчиненным. И все это Антон Васильевич Туркул утверждал на наших глазах с первых же дней борьбы и до последних.

По окончанию похода Дроздовцев, в Новочеркасске. А. В. Туркул принял 2-ю роту, с которой и вышел во 2-й Кубанский поход. В нем, во время тяжелых боев за ст. Кореновскую в июле 1918 года, он был серьезно ранен в ногу, лечение которой затянулось. Вернулся в полк в начале 1919 года и вскоре принял 1-й батальон 2-го Офицерского полка.

Уже на этом отрезке времени А. В. Туркул выявил и другие свои свойства и качества, которые, помимо его чисто военных дарований, привлекли к нему сердца его подчиненных: его постоянная бодрость, в самые тяжелые минуты беспрерывных боев его непокидавшая, всегда вселяла уверенность и в успехе, и в благополучном выходе из тяжелых, подчас казавшихся безнадежных, положений. Трудно останавливаться здесь на проведенных им операциях, даже самых ярких из них. И не знаешь, что ярче: оборона ли Донецкого бассейна весною 1919 года, когда Дроздовцы, рядом с другими добровольцами, истекая кровью, упорно, в течение нескольких месяцев удерживали этот важный район; взятие ли Лозовой, мешавшей общей операции по овладению Харьковом, когда по приказу свыше, — 1-му батальону и его Командиру был выставлен при возвращении в полк, на станции Изюм, почетный караул в составе всей офицерской роты; Харьков, Севск, станция Комаричи с ее бронепоездами. Трудно выделить наиболее яркие операции. Уже при общем отходе армий Юга России, действия 1-го Дроздовского полка, под командой полковника Туркула, отличаются яркими моментами исключительной активности и проявления личной инициативы командира полка.

Военные дарования генерала Туркула особенно проявились при командовании им Дроздовской дивизией во вторую половину Крымского периода, когда дивизия выявила свои маневренные способности. А. В. Туркул не любил разбрасывать батальоны, тем более роты, на всем фронте заданного дивизии участка, как не любил и нерешительных операций, сводящихся к оттеснению противника. Он укрепил уже ранее намечавшуюся систему: держать всю дивизию в кулаке, охраняясь разъездами на всем участке дивизии, не смущаясь даже проникновением противника на отдельных участках дивизии. И в определенный момент намечал операцию большого масштаба по полному очищению от противника всего фронта перед дивизией, а часто и в более широком масштабе, в порядке выручки соседей. Обозначился даже некоторый «шаблон» таких операций, как в проведении самой операции, так и в том, что в ней принимала участие вся дивизия. Начальник дивизии лишь определял место и время удара, большей частью на рассвете, и масштаб окружения. Головной батальон совершал прорыв, а затем в этот прорыв вливалась длинная, в несколько верст, колонна дивизии на подводах и «обволакивала» весь указанный район. От головы колонны, где всегда находился начальник дивизии, шли приказания о «подробностях»; кому «фактически» взять отрезанные бронепоезда, ушедшие в наш тыл, кому «очистить» тот или другой район и т. д. Эти «рейды» Дроздовской дивизии, по своим последствиям, всегда были весьма ощутительные и для противника, и для нашего фронта.

В качестве показателя настроения и духа частей дивизии, характерен один эпизод, относящийся к этому периоду. Генерал Туркул усиленно пополнял пленными запасный батальон дивизии. Полки на фронте пополнялись тем же порядком. Генерал Туркул предполагал соответственно вооружить этот батальон, притянуть его к дивизии и ввести в бой в составе дивизии, создав при этом такую обстановку боя, при которой запасный батальон приобрел бы и порыв, и полную уверенность в своих силах. Затем, ходатайствовал бы перед Главным командованием о переименовании запасного батальона в 4-й стрелковый полк дивизии. Намерения генерала Туркула осуществились, но совсем в ином порядке. Положение на правом берегу Днепра (Заднепровская операция) усложнилось и побудило Главное командование в срочном порядке призвать на этот фронт запасный батальон Дроздовской дивизии. В порядке оценки блестящих боевых действии запасного батальона, генерал Врангель по телеграфу "произвел" его в 4-й стрелковый Генерала Дроздовского полк».

По мнению генерала Харжевского и его впечатлению — «период обороны Донецкого бассейна» весной 1919 года, в котором капитан Туркул, командир 1-го батальона, был бессменным «Начальником обороны Никитовского узла», — был один из наиболее ярких. Не по блестящим успехам, связанным с большим количеством пленных, взятых орудий и т. д., а по тому упорству, которое было проявлено им при обороне большого участка, по оценке беспрестанно менявшейся обстановки и по исключительной маневренности рот и, особенно резервной («подвижный резерв» — в поезде на станции Никитовка), что обеспечивало успех обороны ничтожными силами.

Л. В. Туркул необычайно высоко расценивал понятие о чувстве взаимной выручки. Этим чувством были проникнуты в высокой степени все части дивизии и все роды оружия. В этом случае, по справедливости, невозможно отдать предпочтение одним перед другими.

Конечно, большинство начальников всех степеней было в дивизии на высоте, и очень часто самостоятельно проводило операции в том духе, как проводил бы их генерал Туркул, но не может быть и спора о том, что не менее часто, и в тяжелых условиях, только личное участие А. В. Туркула определяло и характер операции, и скорость ее течения, и обеспечивало успех.

То боевое содружество, которое выявлялось в среде чинов дивизии на полях сражений, было закреплено уже во время пребывании в эмиграции при деятельном участии генерала Туркула. В новых формах борьбы стерлись перегородки между родами оружия и Дроздовцы представляют из себя един000бразную дружную семью.

Блестящая боевая деятельность А. В. Туркула, — с одной стороны, постоянная бодрость, оказывавшая большое влияние на окружавших (ему незнакомо было чувство депрессии), и чувство товарищества — с другой стороны, — это неоценимый его вклад в жизнь Дроздовской семьи.. Этим и объясняется в ее среде тяжелое ощущение невознаградимой потери».

Вл. Новиков, в своих воспоминаниях о генерале Туркуле пишет:

«Генерал Туркул! Как рапира, напряженная в струну, вонзается это имя небывалой, звенящей героики, сверкающей молниями на поля трагической борьбы за Россию. Как фанфара стремительным лучом боевой славы, блистает это имя над железными полками никогда не сломленной Дроздовской дивизии.

Воин — милостью Божией! Рыцарь без страха и упрека! Антон Васильевич — заботливый друг, бескорыстный товарищ, любящий отец. Генерал Туркул строгий, требовательный и беспощадный Начальник дивизии, орлиным своим оком окидывающий поля сражений и властвовавший на них безграничной волей, духовной упругостью и блеском военного дарования.

Генерал Туркул! Имя это не исчезнет никогда из анналов русской военной славы! И будущие поколения, изучая героику своих отцов и дедов, почтительно и с гордостью произнесут его!

В своей книге «Дроздовцы в огне» генерал Туркул, описывая личность своего боевого соратника полковника Петерса, пишет: «Сын, кажется, учителя гимназии, студент Московского университета, он ушел на большую войну прапорщиком запаса... Если бы не война, он вероятно кончил бы где-то учителем гимназии. Но боевой огонь открыл настоящую сущность Петерса, его гений...»

Не с большим ли еще правом эти слова относятся и к самому генералу Туркулу? Реалист, потом служба по гражданскому ведомству, потом вольноопределяющийся провинциального пехотного полка... Но вот вспыхнули огни войны. И то, что лежало на дне души, вдруг взвивается ослепительным фейерверком найденного призвания.

Без специального военного образования к концу трех лет Великой войны он уже штабс-капитан 75-го пехотного Севастопольского полка, кавалер Ордена Св. Георгия, Георгиевского оружия и всех орденов доступных обер-офицеру. Его боевая репутация в дивизии столь высока, что в дни крушения именно он становится организатором и командиром Ударного батальона в своей дивизии, долженствующего примером храбрости и подвига остановить развал потерявшей честь армии.

В начале героики Белой борьбы, он только фельдфебель офицерской роты Дроздовского отряда, а к концу ее — он Начальник Дроздовской дивизии, носящей имя своего основателя. Это уже не карьера. Это взлет, равного которому немного примеров найдется в военной истории».

Через три дня после смерти генерала Антона Васильевича Туркула, проводить его в последнем земном пути пришел весь русский Мюнхен. Провожали его и очень многие, знавшие его, местные жители. После отпевании, его гроб был временно поставлен в склепе кладбища Мюнхена, но в скором времени был перевезен во Францию. Там, на кладбище Сант-Женевьев де Буа под Парижем, где высится Галлиполийский памятник, у импозантного памятника «Генералу Дроздовскому и его Дроздовцам», на Дроздовском участке кладбища спит вечным сном в чужой земле генерал Туркул, ожидая возвращения в освобожденную и воскресшую национальную Россию.

ТУРКУЛ Антон Васильевич

Генерал-майор Русской армии

Генерал-майор ВС КОНР

Родился 11 декабря 1892 г. в Тирасполе. Русский. Из мещан Бессарабской (Херсонской?) губернии, А.Ю. Бушин в своей статье пишет, что А.В. Туркул родился и Вендорах Бессарабской губернии, однако сам Туркул указывал на Тирасполь Херсонской губернии, как место своего рождения. Вопрос остается открытым. В сентябре 1909 г. окончил Ришельевскую гимназию в Одессе. Окончил реальное училище, служил по гражданскому ведомству. По-видимому, сведения об окончании А.В. Туркулом реального училища нуждаются в уточнении и коррекции, так как период его жизни с января 1913 г. по август 1914 г. остаётся неясным. Участник Первой мировой войны. В военную службу вступил 9 (22) февраля 1910 г. рядовым на правах вольноопределяющегося II разряда в 56-й пехотный Житомирский Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича пехотный полк, квартировавший в Тирасполе. В 1910–1911 гг. дважды неудачно пытался поступить в Одесское юнкерское и Тифлисское пехотное училища. Уволен в запас в январе 1913 г. в чине младшего унтер-офицера. В августе 1914 г. призван по Тираспольскому уезду и направлен в 43-й пехотный запасной батальон. В 1914 г. прошел ускоренный курс юнкерского училища, по окончании произведен в чин прапорщика и выпущен в 75-й пехотный Севастопольский полк. В боях трижды ранен. Штабс-капитан Русской Императорской Армии. Кавалер ордена св. Георгия IV ст., награжден Георгиевским оружием. Летом 1917 г. возглавил формирование ударного батальона 19-й пехотной дивизии. В декабре, откликнувшись на призыв полковника М.Г. Дроздовского, вступил в 1-ю национальную бригаду русских добровольцев, В марте - апреле 1918 г. при переходе бригады из Ясс на Дон являлся фельдфебелем 2-й офицерской роты. Во 2-м Кубанском походе летом - осенью 1918 г. командовал ротой офицерского стрелкового полка 3-й пехотной дивизии полковника М.Г. Дроздовского, В боях под Кореневкой 16 июля получил тяжелое ранение в ногу, до зимы находился на излечении в госпиталях Ростова и Новочеркасска. С января 1919 г. - командир 1-го батальона 2-го офицерского генерала М.Г. Дроздовского полка, 24 октября 1919 г. в чине полковника принял командование 1-м офицерским стрелковым полком Дроздовской дивизии. Проявил незаурядное оперативное мастерство во время зимних боев в Донецком бассейне, июньского сражения за Харьков, осеннего отступления ВСЮР генерал-лейтенанта А.И. Деникина от Москвы.

Памятный коллаж с портретом начальника Дроздовской стрелковой дивизии генерал-майора Русской армии А.В. Туркула из военно-политического ежемесячника общества Галлиполийцев «Перекличка» (№ 71, сентябрь 1957 г.)

7 апреля 1920 г. за успешную десантную операцию Перекоп-Хорлы приказом Главнокомандующего Русской армии генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля произведен в чин генерал-майора. 6 августа в боях у колонии Фридрихсфельд в Северной Таврии принял командование Дроздовской стрелковой дивизией у Генерального штаба генерал-лейтенанта Н.К. Келлера. В последних боях за Крым в конце октября - начале ноября Дроздовская дивизия сыграла решающую роль в контрнаступлении стратегического резерва Русской армии под Юшунью, обеспечила успешную эвакуацию армии и беженцев, понеся при этом наименьшие потери. В конце октября 1920 г. тяжело заболел тифом, сдав командование дивизией генерал-майору В.Т. Харжевскому. Эвакуировался в Константинополь на транспорте «Херсон» в составе дивизии 14 ноября из Килен-бухты в Севастополе. После сворачивания дивизий армии в 1-й армейский корпус принял 3-й стрелковый генерала М.Г. Дроздовского полк пехотной дивизии 1-го армейского корпуса.

Во главе чинов полка находился в Галлиполи с 23 ноября 1920 г. по 31 августа 1921 г., затем до 1922 г. - в Болгарии. В последующее время жил в Париже, являлся одним из видных генералов РОВС, постоянно настаивал на активной деятельности РОВС против советской власти, не ограничиваясь сохранением кадров армии и подготовкой смены для будущей войны. Когда активная работа РОВС в результате операции «Трест» и похищения генерала от инфантерии А.П. Кутепова в январе 1930 г. прекратилась, 23 февраля 1935 г. вместе с генерал-майором А.В. Фоком и 14 старшими начальниками РОВС подписал открытый меморандум, адресованный начальнику РОВС Генерального штаба генерал-лейтенанту Е.К. Миллеру, потребовав от него превращения организации в единый центр всего Русского Зарубежья и настаивая на продолжении активной работы в СССР. В подтверждение своей позиции создал 16 июля 1936 г. в Париже организацию - Русский Национальный Союз Участников Войны (РНСУВ). 28 июля приказом начальника РОВС генерал-лейтенанта Е.К. Миллера исключен из РОВС. Вступил в тайные контакты с японским военным атташе в Берлине Осимой, получая через него главные финансовые инвестиции для РНСУВ. В апреле 1938 г. по постановлению французского правительства выслан из Франции и переселился в Берлин. После заключения пакта Молотова - Риббентропа 23 августа 1939 г. уехал в Италию и жил в Риме, а после прекращения активной деятельности РНСУВ - в Болгарии, под Софией. В 1943 г. совершил поездку в оккупированный Севастополь, где безуспешно пытался отыскать могилы Генерального штаба генерал-майора М.Г. Дроздовского и полковника В.Б. Туцевича в районе Малахова кургана.

С самого начала проявлял интерес к Власовскому движению и ВС КОНР, однако очень настороженно воспринимался генерал-лейтенантом А. А. Власовым и начальником его штаба генерал-майором Ф.И. Трухиным. Лишь в декабре 1944 г. вступил в ВС КОНР с сохранением чина и в начале 1945 г. приступил к формированию отдельного корпуса под Зальцбургом (Австрия), опираясь преимущественно на дроздовцев, участников Белого движения и чинов РНСУВ. 17 декабря 1944 г. кооптирован в члены КОНР.

По окончании военных действий был арестован союзниками и долго находился в заключении по подозрению в сотрудничестве с германскими спецслужбами.

Не позднее 1947 г. освободился и включился в активную политическую деятельность в западной оккупационной зоне Германии. Намереваясь возглавить бывших участников Власовского движения, организовал съезд кадров РОА в августе 1950 г. под Шляйхсгеймом, на котором объявил о создании новой политической организации - Комитета Объединенных Власовцев. До конца жизни возглавлял КОВ и издавал в Мюнхене газету «Доброволец». Автор цикла новелл в обработке И.С. Лукаша, объединенных в сборник «Дроздовцы в огне» (Белград, 1937 г. - 1-е издание; Мюнхен, 1948 г. - 2-е издание. В России 1-е издание под редакцией В.Г. Бортневского состоялось в Ленинграде в 1991 г.).

Скончался в ночь с 19 на 20 августа 1957 г. в Мюнхене. Похоронен 14 сентября на Дроздовском участке кладбища Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Из книги Убийство Моцарта автора Вейс Дэвид

14. Антон Гроб На следующий день Антон Гроб необычайно радушно, как старых знакомых, принял Джэсона и Дебору. Лакей провел их в гостиную, и хозяин, излучая сердечность, поспешил им навстречу. Банкир был маленьким, толстым, сутулым человечком с белыми, как снег, волосами,

Из книги Шалва Амонашвили и его друзья в провинции автора Черных Борис Иванович

Антон Дельвиг, наш Таня Пойлова, 10 «Б» класс, 9-я гимназия г. СвободногоРасскажем о судьбе одного из тех, кто впоследствии войдет в круг самых близких друзей А. С. Пушкина.«Дельвиг родился в Москве (1798 г., 6 августа). Отец его, умерший генерал-майором в 1828 оду, был женат на

Из книги Дроздовцы в огне автора Туркул Антон Васильевич

Дроздовский, Туркул и книга «Дроздовцы в огне» Размышляя об истоках многих наших сегодняшних проблем, о грубости и черствости душ, укоренившейся в обществе жестокости, о своего рода черно-белом видении мира, мы, не переставая бесповоротно осуждать сталинщину, все чаще и

Из книги Ощупывая слона [Заметки по истории русского Интернета] автора Кузнецов Сергей Юрьевич

Из книги Курчатов автора Асташенков Петр Тимофеевич

Игорь Васильевич и Борис Васильевич Курчатовы, 1953

Из книги Мой отец генерал Деникин автора Грей Марина Антоновна

Глава II АНТОН Господь, выполнивший последнее желание умирающего, не взял на себя труд «сделать все остальное», то есть позаботиться о благосостоянии убитой горем семьи.Месячная пенсия вдовы сократилась теперь до 20 рублей. Шитье и вышивка приносили гроши. Как жить? Антон

Из книги Музыка и медицина. На примере немецкой романтики автора Ноймайр Антон

Из книги Голубые дороги автора

Из книги 50 знаменитых прорицателей и ясновидящих автора Скляренко Валентина Марковна

Антон Губенко «Моя самостоятельная жизнь, хотя я с детства мечтал о небе, началась с необычной профессии - охотника за дельфинами. Вместе с артелью рыбаков я выезжал на захудалом катеришке в море. Дельфины кувыркались в синей воде, раскрывая свои зубастые морды, как

Из книги Самые закрытые люди. От Ленина до Горбачева: Энциклопедия биографий автора Зенькович Николай Александрович

ЙОХАНСОН АНТОН (род. в 1858 г. – ум. в 1928 г.) Антон Йохансон – талантливый самоучка, провидец, живший на рубеже XIX–XX веков в Финляндии. Его судьба и удивительные пророчества были описаны в книге, вышедшей в Норвегии в 1920 году. Он сумел предсказать все наиболее значимые

Из книги Антон Губенко автора Митрошенков Виктор Анатольевич

ЦИХОН Антон Михайлович (14.05.1887 - 07.03.1939). Кандидат в члены Оргбюро ЦК ВКП(б) с 13.07.1930 г. по 10.02.1934 г. Член ЦК ВКП(б) в 1930 - 1934 гг. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1927 - 1930 гг. Член ЦКК РКП(б) в 1923 - 1924 гг. Член ЦРК ВКП(б) в 1925 - 1927 гг. Член партии с 1906 г.Родился в деревне Ольшевские

Из книги Белые полководцы автора Копылов Николай Александрович

Кто же он, Антон Губенко? 1 июня 1938 года в Японии был объявлен национальный траур. Следующий день в государственных учреждениях Страны восходящего солнца был отмечен торопливой активностью и повышенной нервозностью. Несколько министров подали в отставку, ряд чиновников

Из книги Чайник, Фира и Андрей: Эпизоды из жизни ненародного артиста. автора Гаврилов Андрей

Деникин Антон Иванович Сражения и победыРусский военачальник, политический деятель, один из главных руководителей Белого движения в России в годы Гражданской войны.В годы Первой мировой войны командовал 4-й стрелковой бригадой (позже развернутой в дивизию), получившей

Из книги Кольцо Сатаны. (часть 1) За горами - за морями автора Пальман Вячеслав Иванович

Антон Не верьте исполнителям и профессорам, утверждающим, что музыка такого-то композитора должна звучать так-то и так-то. Это снобизм. Кто знает, как должен звучать Бетховен? Он сам этого толком не знал! Изменял отношение к собственным вещам и играл их по-разному. А затем

Из книги Вся премьерская рать автора Руденко Сергей Игнатьевич

АНТОН ИВАНОВИЧ Лесорубы сидели, опустив головы, проклинали судьбу и тех недобрых людей, которые оторвали их от семьи, от привычного труда на земле, с плугом и конями, и раскидали в страхе по тюрьмам, отправили на край света только потому, что умели они растить хлеб, беречь и

Из книги автора

Пригодский Антон Антона Викентиевича считают «серым кардиналом» Партии регионов и человеком, влияющим на Виктора Януковича. Сам Пригодский довольно сдержанно комментирует свою роль в среде представителей донецкого региона. По его словам, на парламентских выборах 2006